Реальное образование -
для реальной жизни

Адрес приёмной комиссии:
г. Магадан, ул. Портовая, 13, ауд.1104
Телефон для справок по приёму:
(4132) - 63-00-21, pk@svgu.ru

О профессиях - с интересом!

Печать

К списку статей


Мыслить социологически - значит понимать людей, окружающих нас, их пристрастия и мечты, их опасения и несчастья, больше уважать их право самим выбирать тот образ жизни, какой им больше нравится, самоопределяться и, наконец, всеми средствами защищать свое достоинство.

Куда поступать? Такого вопроса для меня не существовало. Конечно, в Магаданский «пед», куда же еще. Мечта стать артистом или кинорежиссером сама собой улетучилась на начальном этапе, так как на поверку предстала непроходимыми джунглями: недостаточный аттестационный балл, внутренний страх перед незнакомым большим городом, а самое главное — финансовые трудности, связанные с проездом и проживанием, и если добавить еще сомнения в положительном результате, ставили ее на уровень поисков призрачного Эльдорадо. Поэтому только «пед». С факультетом тоже долго не раздумывал, как и многие, самоуверенно решил: раз пишу стихи — значит, филфак. И вот уже вступительные экзамены, и палец на листе бумаги пытается найти фамилию в списке поступивших. А дальше… «картошка».

Осенние сельскохозяйственные работы (или, как их просто называли, «картошка») были важным звеном адаптации абитуриентов к будущей студенческой жизни, полной всяких неожиданностей, способствовали быстрому знакомству и сплочению независимо от принадлежности к факультету. Именно здесь закладывались основы многолетних устойчивых связей, называемых «студенческое братство», и скоротечных, получивших название «potato love».

Еще в пути на «картошку» как-то само собой произошло объединение всех владельцев гитар и музыкальных способностей. В результате в автобусе, где я ехал, всю дорогу звенели три гитары, и ежеминутно кто-то пытался перехватить инициативу вместе с музыкальным инструментом. Впоследствии эта группа почти каждый вечер услаждала слух доверчивых первокурсниц.

Жили мы в пос. Талон по тому времени в шикарных условиях. Большой коровник, разделенный фанерной стенкой на две половины, большие печи для обогрева, тщательно выбеленные мелом, панцирные кровати с матрасами, одеялами и подушками. Отдельно стояли душевые и столовая. Периодически, вечером, перед сном, чья-то стосковавшаяся мужская душа громко восклицала: «Бабы, вы здесь?», вызывая бурю эмоций у сограждан. И в ответ из-за фанерной стенки слышалось доброе женское: «Спи давай!»

Первые рабочие дни ушли на притирку, усушку, формирование рабочих бригад. Процесс этот шел непросто, особенно для мужской части филфака. Поступило нас пятеро, кстати, и закончило нас тоже пятеро (говорят, это почти что единичный случай), а девушек — сорок пять. Такое гендерное соотношение со временем сыграло с нами выпукло-вогнутую шутку, и нередко староста группы вначале занятия представляла преподавателю такую статистику: «В аудитории на занятиях 17 человек и два мальчика».

Но в начале «большого пути» мы старались максимально использовать свое особое положение и, влившись по одному человеку в бригады с подавляющим большинством девушек, предоставили им полную свободу ползать по «ракодрому» (так на студенческом сленге назывались сельскохозяйственные угодья, по которым передвигались в основном «в позе прачки») и собирать картошку, оставив себе самое трудное: подставлять мешки и их завязывать. Расчет был на некрасовскую русскую женщину, но в бригадах оказались лица и других национальностей, которые сразу поставили под сомнение справедливость распределения труда. Таким образом, уже через два дня была сформирована новая, сугубо мужская бригада, которая, впрочем, скоро превратилась в четыре, опять же в силу «огромного трудолюбия» и нежелания «ишачить за товарища» (пятый наш однокурсник вследствие того, что старше и прошел уже армию, был переведен в завхозы). Все это говорило о высокой степени доверия между нами, что не мешало оставаться хорошими друзьями.

Дневной нормы как таковой не было, важно добраться до конца межи, но тем, кто преодолевал норму пятьдесят мешков в течение трех дней, полагалась премия. С этим как раз связана особая история картофельного рекорда.

По приезду каждому соискателю картофельной лихорадки выдавали по цинковому ведру для сбора картошки и предупреждали, чтобы ведра никуда не девались, так как больше выдавать не будут. Но как ни объясняй, как ни пугай, а через неделю у многих опознавательных ведер уже не было. Зато появились зажиточные студенты с двумя, тремя ведрами, которые на все расспросы обездоленных коллег отвечали, что, дескать, ведра эти у них давно, вымоленные, выстраданные у завхоза или найденные далеко от тех мест, где их могли потерять. У меня таких ведер было четыре. Чтобы понять, зачем так много, нужно просто представить уходящую за горизонт межу и себя в скрюченной позе переползающего от одного ведра к другому. Наличие четырех ведер позволяло после их заполнения разово набить мешок картошкой и завязать его, когда, имея одно ведро, ты четыре раза подряд проходишь эту эпопею по возврату к мешку и попаданию в него ведром.

На среднюю норму пятьдесят мешков я вышел на третью неделю ратного труда, к тому же я, наконец, осознал, что и трех ведер в сетке или мешке вполне достаточно. В это время нас перевели на большое поле, гектар сто двадцать, получившее сразу у студентов название «братская могила». Я работал рядом с двумя третьекурсницами, которые, несмотря на свой большой опыт, «посеяли» свои ведра на широких талонских равнинах. Никогда не мог похвастаться предпринимательской жилкой, но здесь на меня нашло озарение. И после недолгих переговоров мною были предоставлены в аренду девушкам два ведра на условиях деления их нормы на три части. Моя афера (по тому времени, а по нынешнему, это, скорее всего, правильно поставленный бизнес) принесла в первый день (вместе с моими) восемьдесят мешков, во второй — сто и третий был ознаменован рекордом — сто тридцать. Все это потом положительно сказалось на моей зарплате.

О «картошке» можно вспоминать бесконечно, с ней связаны до сих пор бытующие в студенческой среде легенды: про самую большую сетку , в которую поместилось двадцать восемь ведер с картошкой; про ночные работы при свете автомобильных фар; про создание радикальной студенческой организации «Союз тринадцати»; про студента-грузчика, поившего все общежитие в течение двух дней после получения зарплаты за сезон и т. д.

Но самое главное — это ощущение на всю жизнь, когда после месяца суматошной жизни садишься в автобус, который везет тебя наконец-то домой, и почему-то становится нестерпимо грустно от состояния невозвращения и опустошения, но это длится недолго, ведь впереди… учеба.

Мое обучение выпало на 1983—1987 гг ., когда вовсю экспериментировали не только со страной, но и с отдельно стоящими учебными заведениями. Для начала лекции по сорок минут выросли до часа двадцати без перерыва, потом наш факультет стал учиться во вторую смену, правда, недолго. И увенчалось все введением зарядки. Изредка, следуя за инновациями, появлялись новые предметы типа «этики семейных отношений». Военную кафедру не отменили, но стали отправлять первокурсников в армию, в связи с чем следующий за нами поток уже после второго семестра оказался исключительно женским. Пришли молодые талантливые педагоги.

О наших преподавателях мне хотелось бы рассказать отдельно.

Лев Николаевич Макеев. По внешнему виду он напоминал старообрядческого попа. Крупные черты лица, черный выразительный взгляд. Не хватало только большого креста на груди. Он всегда широко вышагивал перед доской, умещая в шаг то, что хотел донести до нас, своих прихожан.

Ни с одного зачета, ни с одного экзамена я не выходил с таким чувством полного удовлетворения, как с зачетов Льва Николаевича, причем независимо от результата. Он имел удивительную способность, даже при самом слабом наличии знаний по его предмету, выявить их и, насобирав крохи, положить этому же студенту в рот. После этого следовало резюмирование: «Ну , видно, что вы поработали, знаете то.., то.., то.., но в этом и в этом вам следует подтянуться. Встретимся еще раз».

Свою беседу он всегда сопровождал колоритными словами и выражениями, которые очень часто использовали студенты, пародируя его, и просто в студенческом сленге. «Вижу, в этом вопросе вы “копенгаген”… А тут вы просто “зубр”!»

Особенно забавляла его особая манера направлять на зачете при анализе старославянского текста:

— Это какая палатализация?
— Первая.
— Хм… Нет.
— Вторая.
— Эх… Нет.
— Третья?
— Вот! Вы же знаете.

Мы знали, что Лев Николаевич был еще и обладателем большой домашней библиотеки, в которой хранились уникальные книги прошлых веков. Да и сам он остался для нас тем редким фолиантом, который читают один раз в жизни, но потом всю жизнь держат на полке своей памяти.

Зинаида Григорьевна Трухина. Литература XIX века. Толстой, Достоевский, Тургенев… Она не рассказывала, а пела, тихо, увлеченно, иногда переходя на шепот. У нее главное было читать, читать и говорить. Говорить я умел, а вот с первым…не всегда удавалось.

Помню, на экзамене мне попался вопрос по роману Ф.Н. Достоевского «Братья Карамазовы». Я много говорил о том, что успел почерпнуть в различных литературоведческих источниках. Выслушав меня, Зинаида Григорьевна тихо спросила:

— Юра, вы все правильно ответили, но скажите честно: вы читали «Братьев Карамазовых»?
— Честно? Нет.
— Как  же, Юра,  не  читать «Братьев Карамазовых»… Я вам теперь и тройки поставить не могу.

И все февральские каникулы я читал и читал, о чем, впрочем, не пожалел. Она доверила мне подготовить доклад и выступить на «Тургеневских чтениях», и я почувствовал вкус к исследовательской работе. Эта женщина, как мне казалось, жила в своем мире, совершенном и явно не гармонирующим с действительностью. Мы ведь видим наших педагогов только на занятиях, не зная, как складывается их личная жизнь, какие они в быту , и это справедливо: все они в первую очередь для нас учителя, и не надо мерить пространство бытом, он засасывает не только время, но и личности.

Юрий Радович Лиходед, тогда еще молодой учитель, недавно пришедший из школы. На любой спорный вопрос брал тайм-аут и после перемены сообщал: «Я тут посмотрел справочник…»

Елена Михайловна Гоголева, кроме синтаксиса могла бы преподавать все общественные науки. Культура, умение думать и заставлять это делать других, гигантская эрудиция.

Михаил Семенович Райзман, анализируя Эмиля Золя, обронил что-то про натуралистические эротические сцены в произведении «Земля», назавтра в библиотеках города не было ни одного одноименного произведения.

Александра Ивановна Поспелова, поразившая меня вопросом: «Чем отличается Иисус Христос от Бабы Яги?» И на мое недоумение ответила: «В Иисуса верят».

Александр Анатольевич Соколянский пришел преподавать, когда мы были уже на четвертом. Еще до его появления в вузе ходили легенды про уникально одаренного заочника, умницу и интеллигента. Все подтвердилось. Все годы обучения нас мучил вопрос: куда устремлен взгляд Юрия Михайловича Шпрыгова во время лекций, в будущее или прошлое нашей литературы?

Людмилу Степановну Крашенинникову и ее «блюдечко с голубой каемочкой» до сих пор вспоминают многие поколения магаданских филолухов. Именно на нем, по мнению Людмилы Степановны, каждый студент ждал оценку за экзамен.

Особое отношение и любовь все мужское население вуза питало к военной кафедре. Один раз в неделю мы получали возможность интеллектуального отдыха — в смысле, интеллект отдыхал. Слова, целые диалоги, сцены из жизни кафедры ложились в основу миниатюр и сценок, выплескиваемых на «Студенческой весне». Вот только мизерная часть: «Ямпонческий милитаризм», «почему не застябнуты (застегнуты)», «почему не броетесь (не бреетесь)». «Разрешите доложить. Долаживайте». «Разрешите обратиться. Оборачивайтесь». «Вы не можете ходить в сапогах, а я их уже тридцать лет не снимаю». «Вот попадете в армию, а там рядовой Киргындуев. А вы ему:

— Как зовут?
— Не наю.
— Что  умеешь  делать?
— Не наю.
— Как национальность?
— Кыргыз».

Мы жили и дышали полной грудью, кроме учебы были еще всевозможные студенческие вечера, КВНы, клубы по интересам («Английский клуб», «У лингвистического самовара», «Зеленая лампа»). Каждая «Студенческая весна» была сражением, со своими победителями и проигравшими.

Сегодня вспоминается самое яркое, в основном смешное. И мне думается, что это хорошо. Раз люди улыбаются, вспоминая прошлое, значит, оно доброе. Я сегодня могу с гордостью сказать: «Мне повезло, я окончил Магаданский государственный педагогический институт, у меня были очень хорошие педагоги». А тех, кто так не думает, мне искренне жаль, ибо зрячий, не умеющий видеть, подобен слепому , видящему сны.

Юрий Михайлович Казетов,
выпускник филологического факультета МГПИ (1987),
руководитель департамента культуры
и социального развития мэрии г. Магадана